Довлеющая эмоция ♫

Миражи стучатся в окна наших дней отчасти озорной приязнью, отчасти гневным порицанием с толикой лжи, лести и других театральных специй. От одного хочется спрятаться, другим – насладится невозможно, но эти окна особенные… их нельзя затворить, не прервав главного… Тогда мы изучаем ревностно и пытливо генеалогию наших бед и нашего счастья, собираем бесконечные улики на повсеместье преступления, заглядываем украдкой в чужие окна, улицы, города и страны, опрашиваем свидетелей нашей правоты, беспечно судим и подозреваем несогласно-непохожих…

Мы подшиваем новые страницы к бесконечному общему делу, где от судьбы до судьбы нет отдельных глав и страниц…

Что ж, эта экономика вечно закапывающих чужую и отрывающих неизменно свою кость процветает. За столетия  истории, спустя разделение труда и возведение строгой иерархии кто-то, оперируя билетами Банка доводов защиты и обвинения все эти улики производит; кто-то их перепродаёт, патентует, брендирует… В этом тошнотворном перебрасывании улик от одного посредника к другому кто-то так и остаётся без защиты, а кто-то – без обвинения… Кризис перепроизводства и перераспределения…

Опрокидывая очередную измученную и треснувшую по вискам урну, кто-то учится на свидетеля, кто-то на подозревателя, кто-то на доносителя; кто-то заведует всем делом и задаётся вопросом: «А кто же заведует над заведователем, и над тем, кто над ним?»… В общем, в этой жизни от подшивки до архива, в этом круговороте треснувших луп, порченой бумаги и пролитых чернил всё выходит крайне грузно, остроконечно и с помятыми уголками…

Кажется, что миром правит глупость или миром правит алчность, возможно, где-то любовь или ненависть… В тех или иных местах их доля может варьироваться в зависимости от условий и обстоятельств… Но, всё же, в мире правят слепые и беспристрастные произвол, непредсказуемость, случайность… Пускай и врываются они порою в облике вещей и людей, их безликих свойств и голосов их трактовок…

Миром правит произвол. И есть изрядная доля в нём глупости и страха. В нём мало рассудка и сознательности, поскольку они предполагают становление, систематизацию и метод (сложную организацию, означающую существование некоего голода вне неукротимой интенции к его незамедлительному утолению ради целей познаваемых иным желудком, желудком рассудочного толка). Становление, систематизацию и метод, чуждые материальной хтонической, неповоротливой и утвердившейся  хаотичности…. Если это не мнимая хаотичность благого метода, конечно же.

Метода благого умысла и поступка, который, перешагнув осознанность вырос в чистоту и импровизацию, врождённый талант (стал подлинно человеческим инстинктом, вырос и вернулся в то, что передаётся с кровью и понимается, как некое моральное хождение на двух, нетерпимое и взыскательное ко всякой альтернативе или нововведению ). Метода, созревшего в вечный экспромт и бис благородного духа, который есть особый отпечаток, негативный слепок, рождённый в особопрочных формах под натиском неизмеримых масс и температур мира порочного и не понимающего, не принимающего себя.

Благой дух поправился…

Выздоровел от предуказанности, лукавого предзамысла, измученной сценарной запланированности, что вечно ошибается со своими косными репликами, не способная проникнуться душой собеседника… Благой дух подобен существу, что выбралось из океанской лужи, лишилось жабр и плавников. Он не сожалеет, не оборачивается. Его морфология и его инстинкты есть метод, позволивший ему достигнуть наших взоров, это неусыпное и беспристрастное подведение итогов извечного диалога существа единичного с миром без конца и начала. Только таким он мог выжить и явиться миру в моменте здесь и сейчас. Он есть ответ и мгновенная реакция. Таким образом, благой дух никуда не идёт и никуда не останавливается. Он такое же порождение случайности, но случайности, вырванной цепким глазом в осознанность и трудоёмкую огранку. В самоотречении он находит подлинное самообладание.

С чем можно сравнить добро, благость? Это те уверенно стоящие, что удерживают некое биение и теплоту под сводом мышц и рёбер, превращающие молодость в зрелость, на самом краю бездны. Дабы не уронить эту бездну… Те две, будто вкопанные, что удерживают и задают саму крайность… И тот чуткий глаз, что понимает: «Бездна наблюдает за мной, и боится упасть по мою сторону, она всматривается в меня и дрожит…»

Блуждающему человеку необходимо опрокинуть этот край. Оседлать пропасть, приручить её, поставить её на дыбы… И сбросить бездну, покуда сама она упасть страшится… Чтобы он обдумал её своим сердцем, согрел своим рассудком, наделил её сиянием, и формой, и цветом… С того момента она станет понятой, лишится нарочитости и надуманности… Чтобы более никто не мог упасть… Чтобы ходить по краю мог каждый, не страшась сорваться и изгладиться безвозвратно из общей памяти, из исторической совести, из нравственного соощущения…

Так, уставший и пущенный по ложному следу, словно ребёнок пытающийся разыскать заветные начало и конец радуги, человек ищет во вне то, что сокрыто внутри. Он и она обременяют себя ложными мечтами и порочными разочарованиями, мнимой необходимостью, подтачивающими их сердца, испивающими их слёзы.

Мы больше не чувствуем настоящего страха. Мы больше не чувствуем настоящей радости. Наша довлеющая эмоция – усталость…

Новая эмоция на бледном лице нашей беспечности… Мы оставляем в наследство друг другу бессилие. Мы довольствуемся добродетелью жертвы – быть пойманной и задушенной. Но в изобилии жертв мы не находим тех самых хищников, способных отловить даже такую измождённую и безвольную добычу. Всякий мнящий себя хищником лишь выскочка и лжец… Здесь не преследуют, но спят… Много ли волков охотятся в своих же пещерах?

И если усталость есть средство спастись от острых зубов этого нелепого поиска, как некий черепаший панцирь, то оно же, употребляемое сверх всякой меры, и есть тот самый хищник.

Хищник, что подобрался к нам настолько близко, что набрасывается на нас из наших же ртов…

Языки современности – языки вандалов и горлодёров, говоря обо всём они касаются в сущности лишь звенящей пустоты. Все языки современности повествуют о гибели своего носителя. Слова современности, все они словно бесплатное и универсальное болеутоляющее, морфин для нарывающего, воспалённого сознания…

То, что ранит человека смертельно, как и то, что делает неуязвимым настигает его изнутри. И ликование, и скорбь есть порождение плоти, снабжаемой кислородом. Она мягка и податлива, она тверда и неуступчива, она живёт и умирает. Блуждающий ищет силы, ищет счастья во вне, но он безутешен в их поисках. Сознавая величайший обман, покоривший его, он находит лишь обиду и мстительность.

Покуда и сила, и счастье есть то, что человек производит сам – разрядом мысли, неукротимостью воли, мощью мышц, жаром крови.

Человек устал настолько, что нечто сугубо физическое и вегетативное, так пошло смакуемое, так опрометчиво вырванное из своей полудрёмы в бодрствующую и мыслящую ежедневность, стало настолько сильным и навязчивым, что бессовестно поедает доселе недоступное ему моральное и возвышенное… Это ощущение от укуса комара, что переросло в эмоцию и взыскует вырасти в воспоминание и стать частью жизненного принципа… Принципа, утверждающего нищету и немощь духа. Принципа вырождения, притязающего обратить тело человека в сосуд с кормом для паразитов…

Стоит перестать производить усталость, ненависть, глупость. Но стоит произвести счастье, произвести справедливость, искренность.

Настоящие мы скопились слой за слоем, в осадочных породах минувших эпох, в братском захоронении наших мертворождённых надежд и несбывшихся подвигов. Чтобы восстановить косточка за косточкой скелеты нашего Вечного и Утраченного, нам необходимы археологи человеческих грёз, эти подлинные кладоискатели, влюблённые поэты с грязью под ногтями и пламенем в сердцах…

 Соорудить мечту – дело незаурядной сложности и требует равноценного познания самого себя… Потому человек слишком часто лукаво занимает нечто чужеродное и выдаёт в спешке за своё… За чужую мечту он вынужден платить вдвойне…

Он отдаёт все силу тому, что устраивает его гибель, но не оплачивает похороны…

Подлинный Человек достоин мечтать высоко, мечтать ещё выше, мечтать непохоже по-своему. Он достоин сорваться и разбиться. Спотыкаться и подворачивать ноги – не его удёл.

Ну а пока человек ложится спать. На следующий день он проснётся и отражение его попросит платы: «Платите мне за то, что я буду счастлив, за то что я буду полон сил и бодрости!» Он снова пойдёт на зов хромоногой и близорукой мечты… Нанятой им в качестве поводыря или набросившей на него свой ошейник… Но почему же кто-то должен контролировать эмиссию и курс его счастья?

Свои окна он всё же затворил… Свет бил слишком ярко и слепил… То и дело залетали камни, крики, прочий мусор… Теперь он гордо смотрит на мир сквозь замочную скважину… Её старательно выточили в виде доллара или креста, а может серпа и молота или полумесяца со звездой… Точно не разглядеть. А знали ли вы, что в похоронных бюро делают лучшие окна? Они преображают даже самые безнадёжные пейзажи…

ПОДКАСТ:

Квант внимания!
Поделись данным материалом в любой из социальных сетей, чтобы Разумная Материя продолжала развиваться на некоммерческой основе! (:

PS. Больше информации — что осталась «за кадром», — о публикуемых статьях, притчах и т.п. можно найти на страницах блога-дневника «ан об де».

Автор: Умаров Тимур
«Как всегда, всё немного сложней и чуточку проще!»
(;
VK | FB | LJ

Прими участие в жизни Разумной Материи!
Она развивается благодаря силе твоего неугасаемого стремления к чистому Знанию!

Каким образом я могу помочь и принять участие?

5 1 vote
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомление о
guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments